?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Next Entry
ЖИЗНЬ СДЕЛАЛА ИЗ МЕНЯ ЭКСТРЕМАЛА
tatyanin_blog
  В 1868 г., в Благовещенске в честь 10-летия заключения Айгунского договора, по распоряжению генерал-губернатора Корсакова вместо деревянного памятника был сооружен кирпичный в виде четырёхгранной пирамиды, увенчанной капителью. На лицевой грани – металлическая доска с мемориальным текстом, гласящим, что памятник поставлен в 1868 году на месте ставки графа Муравьёва-Амурского. Позднее, к приезду на Амур цесаревича Николая,  памятник был увенчан двуглавым орлом. На памятнике названы граф Муравьев Амурский и первопроходцы, к которым принадлежали и мои предки.
  Моя мама Варвара Яковлевна Войлошникова- Кузнецова  родилась в знаменитой станице Игнатьево, сейчас это название носит международный аэропорт. Наверно, меня и в детстве возили на малую родину, но я не помню. Я вернулась сюда в 1987г. Дедовского дома  (Якова Войлошникова) уже не было, но оставался дедовский колодец. Была речка Симониха. Я с изумлением узнала, сколько у мамы здесь было учеников, я даже не знала, что она здесь преподавала. На встречу со мной собралось много игнатьевцев, мне было приятно, что на меня пришли посмотреть не как на писателя, а на дочь Вареньки Войлошниковой. Вообще большинство, кто жил в станице Игнатьево, считались или родными или близкими соседями. Поэтому, когда в Интернете появились Войлошниковы, мы, учитывая обстоятельства ( расказачивание, репрессии, уход в сопки Маньчжурии, эмиграцию, Австралию, Канаду, Китай (Маньчжурию и т.д.)  решили признать всех Войлошниковых родственниками. В самом деле, у всех Войлошниковых (забайкальских и амурских) одна кровь. Хотя раскидало семью по всем странам и континентам. Уже после войны в Германию. Но это особая история. 
Мне вообще повезло. В первые годы своей жизни я провела в Благовещенске в доме военных на улице Горького, 161  здесь жили почти все наши офицеры, сослуживцы отца. Я была очень офицерским ребенком и знала, что это такое: звучал зуммер и по коридору дробно звучали сапоги. Отцы уезжали. Иногда на месяц –два, мы никогда не знали, вернутся ли они. Матери тосковали, но через несколько недель в город въезжали запыленные грузовики, отец часто приезжал последним.     Начинали играть пластинки. В Благовещенске было много наводнений, мы, дети, воспринимали их в отличие от взрослых с радостью: было очень интересно. Года гудела и шла через весь город. Потом граждане плавали на снятых дверях и всякой утвари. Как у Маршака: «Три мудреца в одном тазу…»    
Главное, в чем мне повезло, - во дворе военного дома стояло наше родовое поместье. Большой дом, все, кто жил здесь или имел отношение в нему, назывались НАШИ. В письмах не перечисляли имена, писали: «Здравствуйте, дорогие Наши!» Дом, как гласила легенда, купил дед Яков Войлошников вместе с мамой. Потом я узнала, что дом принадлежал олигарху –золотопромышленнику Чичерину, тот был женихом тети Лели ( Ольги Войлошниковой), маминой старшей сестре. Сам золотопромышленник выехал после революции в Канаду. Там плавал пароход «Ольга». ( сестры Войлошниковы) Легенду о том, что тетя Леля –невеста миллионера я слышала и в детстве, но слово «миллионер» меня тогда мало трогало. Чичерин высылал тете Леле документы через наркомат иностранных дел, но тетя Леля, как я пишу в стихах, «месяц проплакала, но СССР не бросила» (Стихи «Про тетю Лелю», книга «На казачьем Кукуе багульник»). Потом я изучала материалы, связанные с фамилией Чичерины. Быстро нашла Дору Чичерину в Канаде, но по - русски она не говорила, хотя на все сообщения отвечала. Изучая документы о ленинском наркоме Чичерине, нашла указания, что семья вела переписку с Дальним Востоком. Более подробно я рассказала в романе «Смерть Валтасара» трилогии «Мистерия циников» (2007г.)
Из этого романа получилась бы великолепная семейная кино-теле-сага. Я собираюсь писать сценарий.
Училась я временами. Как-то считала, сколько школ я поменяла из-за переездов, получилось, очень много. Школу я заканчивала экстерном, в девятом и десятом классе я вообще не училась. Пошла сразу в одиннадцатый, но и там появилась только весной. К этому времени мамы уже не стало, меня очень опекала классный руководитель Римма Григорьевна Сафронова, ей я и обязана, что получила аттестат зрелости. Занятия я пропускала еще и потому, что непрерывно ездила по турнирам. Римма Григорьевна Сафронова была очень сильным математиком, она находила у меня математические способности, я тогда побеждала на математических олимпиадах. Но мне на фоне шахмат это ничего не стоило, а математику я обожала. Но тогда же были написаны мои первые рассказы. Я уже училась в Куйбышевском педагогическом институте, а меня упорно спрашивали: «Как у тебя дела на физмате?»
В легендарный Куйбышевский пед меня принимали трудно. Я сдавала экзамены на пятерки, мое сочинение было включено в какой-то учебник ( автор Скороход Л.К.), но у меня не было трех лет педагогического стажа. И вообще никакого не было. Закончилось это тем, что проректор Клавдия Михайловна Корчагина (потом мы очень дружили) собрала мои документы и пошла к ректору со словами: «Вот умненькая девочка, а мы принять не можем!» Кончилось тем, что меня зачислили, а одну абитуриентку со стажем они перевели в кандидаты. Закончила я институт в феврале 1975г. и сразу получила приглашение от Союза писателей СССР поступать в Литературный институт им. Горького. 
Я вообще была самостоятельна и самодостаточна и в 1964г. собиралась стать геологом, даже после 8 класса поступила в Куйбышевский энергетический техникум на геологоразведку, но перевелась в Киев в геологический техникум на инженерную геологию. Но здесь мне не повезло: я попала с ангиной (как оказалась, с атакой миокардита) в клиники Киевского мединститута, они находились на территории Киевско –Печорской лавры, и провела в них  полтора месяца в изоляции ( в отдельном боксе). Это был 1965г. Как шахматистку меня посещали из ЦК партии Украины, приносили ящиками апельсины, я их отдавала нянечкам, они же приносили мне из дома жареную картошку и огурцы. Украинского языка я не знала, долго думала, что слово «идальня» это от слова «читальня», но кто-то написал его с ошибкой. На курсы украинского я начала ходить. Выучила слово «зупинка» ( остановка) и «Взуття» (обувь). Очень долго ругалась, когда на украинском услышала «Антигону», а вот опера «Семен Катко» мне понравилось.
В течение жизни, особенно в первую половину, мне часто приходилось приезжать на Украину, ежегодно бывала в Ялте, где встречалась с чемпионом мира Толиком (иначе я его не звала) Карповым, гроссмейстером Ю.Балашовым, чемпионом мира по шашкам И. Куперманом, он в 1978г. покинет СССР, уедет сначала в Израиль, потом в США, наши последние встречи с ним были в Ялте. Здесь же в Ялте я познакомилась с моим гражданским мужем Алексеем Костровым. О моем замужестве знали немногие, но после гибели Леши я написала целую главу «А до пароходов тоже была жизнь» в романе «Страсти по подкидышам». Леша погиб на Ближнем Востоке, незадолго до войны в Ираке, тогда погибла группа российских советников.   С Лешей мы познакомились в 1975г. в Ялте, а потом наш роман продолжился в Ленинграде. По образованию он был связистом.
Я хорошо знаю, что такое Пражская Весна. В Куйбышеве и не только закрыли все газеты, которые не имели парткомов. Всех, кроме меня, устроили под контролем обкома партии в многотиражку закрытого завода им.Масленникова. Там редактором был легендарный Бирбраер. Самое смешное, он по военной службе был подчиненным моего дяди – Александра Мироненко. У меня же началось обострение легочно-сердечного заболевания, и отец несколько месяцев держал меня в Ялте. В жару мы ездили с ним в Никополь, на Каховку, там жил его родной брат Петр Кузнецов. Наезжала толпа «оглоедов», моих ровесников. Они считались моими племянниками, но по возрасту мы все были одинаковы, племянник Витя Кузнецов был старше меня на два года. Тетя Лида, жена дяди Пети, приходила на море кормить нас пирожками. Мы лежали на больших плитах, обросших мхов. Камни были горячие. Компания дружная. Племянница (сейчас Татьяна Беймарт) рисовала. Дни пролетали незаметно. В Никополе я впервые увидела абрикосы. А один рыбак после моего первого приезда начал специально оставлять дерево абрикосы для меня. Дяде Пете он говорил: «Для вашей племянницы!» Мне выдавали «стремянку» и ведро. Я уже училась в институте, гоняла на мотоциклах. Попала в аварию, меня привезли в больницу им.Семашко, положили на операционный стол. Отец меня выкрал в этот же день, он меня вообще любил безгранично. Насчет травм я сказала, что случайно споткнулась.
Потом была журналистика, журналистика и еще раз журналистика. Время брежневского застоя. КГБ очень бдило. Помню, как мы переживали смерть Брежнева, Андропова, Черненко. Сидели, ждали, пока заработает телетайп и пойдет экстренное сообщение: Интернета тогда не было. Печатали меня много и охотно. А в 14 лет я сама пришла в школу юных корреспондентов при газете «Волжский комсомолец», у меня много лет хранилось удостоверение за подписью редактора Ионова, что я ее закончила в 1965г.( или в 1966г.).  Учили нас хорошо, а главное, «зубры»: очень молодой тогда Владимир Наганов, пижон, предпочитал говорить на английском. Евгений Хаванов ( это ему принадлежало легендарное в Комсомолке»: «Отцы Магнитку строили, а мы автозавод!» Я училась еще у Ирины Столяровой, безумно талантливой, она была женой известного прекрасного поэта Валентина Столярова, очень напоминала француженку, а также у Веры Кашлевой, тоже очень талантливой. Тогда же в «Волжском комсомольце» были опубликованы мои первые статьи. Потом отец привел в гости Семена Тамбовцева, тот работал в отделе агитации и пропаганды горкома партии. Меня Тамбовцев очень отговаривал идти в журналистику, но я уперлась, и он помог устроить меня в областную газету нефтяников. Это была лучшая в мире газета. Я начала много ездить и писать. Из меня хлынуло, как из рога изобилия. Первую мою статью редактор Зборомирский Е. В. попытался править, я уперлась и доказывала, что таких слов, как «парни» и «девчата» в моей лексике нет. Когда на свет вышел второй материал - большой очерк «Вышкостроители», - там не было исправлено ни одного слова, потом по жизни меня тоже фактически не правили. У меня долго не получались названия, вот здесь я с редактором была согласна. Я была романтик. Одна из моих первых статей называлась «Это красное –красное солнце». Сотрудник редакции Наташа Миллер, очень талантливая журналистка, фырчала насчет Мао ( его называли «красным солнышком»)  и «Культурной революции», тогда в Китае были хунвейбины. А название у меня появилось, так как я увидела рассвет в степи у нефтяников. Редактор газеты Евдоким Вячеславович Зборомирский вместе с женой меня очень любили, каждый вечер они на редакционной машине довозили меня до дома и передавали с рук на руки отцу. Потом Зборомирский ушел плавать замполитом на загрантанкер, я уже работала в газете «Советский танке», уже мне пришлось его править, но он писал замечательно, округло. На танкере в Ленинграде Зборомирский и его жена встречали меня с большой радостью, они ходили в Финляндию, в наши первые загранрейсы.
Газету «Нефтяник» закрыли вослед «Пражской Весне» в ноябре 1969г. Я приехала из командировки и узнала. Тогда закрывали все ведомственные газеты. Секретарь обкома Орлов позвонил в Москву насчет газет, но ему сказали: «Сиди и молчи!». На следующий день газеты закрыли.
Меня в редакции никто ничему не учил: я училась сама. У Наташи Миллер, у Женьки Бородулина, это был фантастический репортер. У Володьки Бородачева - тот писать не умел, но был один из лучших фоторепортеров, его фоторепортажи шли постоянно на Куйбышевском телевидении, телекамер тогда не было, показывали фотоснимки, - я училась фотоделу. В конце концов, из меня получился хороший фотограф. Снимала я фотоаппаратом «Киев», там стояла немецкая оптика, и удобной во всех отношениях «Сменой». В 1969 году в редакцию «Нефтяник» устроилась на работу Елена Ивановна Абрамова, прообраз двух моих романов «Страсти по подкидышам» и «Время китов». После этого газету и закрыли. 
Кроме этого, меня  печатали в шахматных изданиях за рубежом. Меня печатали в «Шахматном обозрении – 64» ( самое большое издание), а «Шахматистах России», редактор здесь был гроссмейстер и чемпион СССР Лев Полугаевский, мы часто встречались. Шахматные связи очень помогали: Николай Крогиус, гроссмейстер, чемпион СССР, доктор педагогических наук, личный психолог Бориса Спасского. Вера Николаевна Тихомирова, председатель шахматной Федерации СССР, когда наши в знак протеста ( по указанию ЦК) вынуждены были отказаться от участия в шахматной олимпиаде ( под видом, что в ЮАР плохо относятся к неграм), олимпийским чемпионом стала команда Израиля, соответственно, она была вся из бывших советских шахматистов. Тихомирову сняли за недоработки. Среди тех, кто стал олимпийской чемпионкой, была моя вечная соперница Ольга (Голди) Подражанская. Она была воспитанница легендарного Гр. Лисицына, автора монографии «Стратегия и тактика шахмат», был период, когда я могла лишить ее звания чемпионки СССР («Локомотив»), но я уступила ей в последнем туре. С Гр. Лисицыным у Ольги был роман, хотя разница была 50 лет. Потом Ольга эмигрировала в Израиль. Говорят, Лисицын тосковал и умер.
Шахматы и встречи оставили во мне глубокий след, но даже Толик Карпов признал: «Шахматы – моя жизнь, но моя жизнь – не только шахматы». Из шахмат я ушла рано, но в том же году создала свою школу, она была очень известна. Обо мне снимали фильмы для Центрального телевидения и ведущая «Шахматной школы» известный мастер Людмила Белавенец предлагала мне читать лекции для телезрителей.  Вообще шахматисты были элитой страны, а нас, юных, называли «детским садом». На меня неизгладимое впечатление произвела чемпионка из Таллина Мале Гиршовна Жуховицкая. Она была внучкой купца первой гильдии, владела 7-8 языками, вот она читала тоже лекции по ТВ. Это была самая экстравагантная шахматистка, вокруг всегда толпились поклонники. Я принадлежала (после того, как мы в Горьком сделали с ней ничью!) к ее группе. Она была энциклопедически образована. В гостинице мы с Ольгой Качмарской, моей близкой подругой из Ленинграда( у Гр.Лисицына было две ученицы: Ольга Подражанская и Ольга Качмарская, он вывозил их на турниры), ходили к ней в номер, она читала нам по памяти учебники 1923 года. Мой тренерский стаж с 1975г. составил 7-8 лет, он был очень успешен. Потом на этих программах я стала делать программы по методике, психологии творческих процессов. А потом доросла до философии. Работу директора школы я совмещала с работой в отделе агитации и пропаганды редакции «Волжская коммуна». Однако ко мне присмотрелась Нина Куликова, завотделом информации, и я параллельно начала работать на два отдела. Именно работа в отделе информации дала мне огромный опыт, информацию и связи. Я получила несколько премий. К примеру, под видом в командировки в Сызрань я уехала за Полярный круг, прошла капитанами Щемилкиным и Валовым Волго-балт и Белеморканал ( всю Повенчанскую лестницу) до Кандалакши, чуть было не разбилась с капитаном рейда в тумане. Из Кандалакши уехала в Мурманск. В поезде спала потом, не просыпаясь, а потом в купе за ночь написала «Северный вариант». Получила за него большую премию, у меня поездка на Север обошлась 3-4 рубля. Но главное, я написала легендарную «Гонку», ее десять лет читали капитаны на Севере